— Глаза все ещё оставались открытыми, а в лодке его стало выворачивать наизнанку…

— Он ничего не сказал при этом?

— Нет, моссье.

— Казался ли спасенный испуганным?

— Ничуть, моссье.

— А как он выглядел?

— Да никак. А в конце концов и вовсе затих, только вода продолжала литься изо рта.

— Глаза так и не закрывались все это время?

— Именно так. Я подумал, что он отдал концы.

— И вы побежали за помощью?

— Нет, моссье. То был не я.

— Значит, ваш товарищ с «Пуату»?

— И не он. Кто-то окликнул нас с моста.

— То есть кто-то там стоял?

— Да, в тот момент. Еще спросил: не утопленник ли? Я подтвердил. А он проорал, что побежит сообщить в полицию.

— Он сделал это?

— Конечно, поскольку чуть позже прибыли на велосипедах два ажана

— К тому времени уже шел дождь?

— Стало поливать и гром загремел, едва этого типа подняли на палубу.

— Вашего судна?

— Ага…

— Ваша жена проснулась?

— В каюте горел свет, и Аннеке, накинув пальто, смотрела на нас.

— Когда вы заметили кровь?

— Как только его положили возле штурвала. Она текла из трещины в голове.

— Откуда?

— Ну, из дырки… Уж не знаю, как вы это называете…

— Ажаны явились тут же?

— Почти.

— А что с тем прохожим, который их вызвал?

— Я его больше не видел.

— Вы не знаете, кто это был?

— Нет, моссье.

В столь великолепное, блистающее ярким светом весеннее утро требовалось приложить определенное усилие, чтобы восстановить сцену ночного кошмара, но Жеф Ван Хутте очень старался точно передать её, подыскивая слова, словно переводя их, одно за другим, с фламандского на французский.

— Вы, вероятно, знаете, что клошара, прежде чем скинуть в воду, стукнули по голове?