Инспектор Лапуэнт, вышагивавший рядом с Мегрэ на пути от набережной Орфевр до моста Мари

И причиной тому был сегодняшний дивный воздух — кристально-прозрачный, пахучий, вкусный. Точно такое же утро — да и было их в жизни немало! — он пережил ещё давно, будучи совсем молоденьким инспектором, когда едва назначенный служить в Уголовную полицию (парижане называли её тогда ещё «Сюртэ»

Сегодня на календаре было уже двадцать пятое марта, но только этим днем в Париж ворвалась настоящая весна, и разлившееся вокруг чудное сияние было тем примечательней, что ночью отшумела последняя гроза с далекими раскатами грома. И также впервые в этом сезоне Мегрэ не удосужился надеть так и оставшееся висеть в шкафу пальто, и сейчас шаловливый ветерок то и дело взбрыкивал полы его расстегнутого пиджака.

И это мимолетное видение прошлого побудило Мегрэ неосознанно перейти на свойственный ему в те давние годы шаг — ни медленный, но и не быстрый, не совсем тот, что отличает зеваку, всегда готового приостановиться, чтобы поглазеть на какое-нибудь мелкое уличное происшествие, но и не смахивающий на аллюр прохожего, устремленного к только ему ведомой цели.

Руки за спину, он остро поглядывал вокруг — направо, налево, вверх, фиксируя в памяти образы людей и предметов, на которые уже давно перестал обращать внимание.

Для столь короткого маршрута не было необходимости использовать одну из тех черных машин, что рядком выстроились во дворе здания Уголовной полиции, и они просто брели по набережным. Спугнули при этом голубей, вольготно чувствовавших себя на паперти перед Собором Парижской Богоматери, походя отметили и большой желтого цвета автобус с туристами, прибывшими из Кёльна.

По железному мостику они прошли на остров Сен-Луи, и в окне одного из домов комиссар углядел молоденькую горничную в форменном платье и белоснежном чепчике, казалось, сошедшую с подмосток какого-нибудь театра с Больших бульваров; чуть дальше подручный мясника в белом фартуке отпускал товар; из подъезда здания вынырнул почтальон.